Метафизика древности, основы метафизики

Отрывок из статьи http://www.fido7.net/

Метафизическая практика

Вы пишите: «Платон выделяет не два, а ТРИ мира: (1) мир идей самих по себе, (2) мир субъективных идей, находящихся в нашей душе и (3) мир вещей… Насколько верна моя интерпретация?.. Эта интерпретация возникла у меня давно и до последнего времени сомнений не вызывала».

И у меня подобная интерпретация возникла давно (30 лет назад), правда, не в связи с «Парменидом», а благодаря символу пещеры из «Государства» (кн. 7, 514а-517d).
Напомню. Первый мир – узники, которые сидят в пещере и смотрят на стену, извините, на «экран сознания», на котором видны тени от вещей (говоря нашим языком, образы отражения или субъективные идеи). Второй мир – мир, в котором «другие люди несут различную утварь, держа ее так, что она видна поверх стены; проносят они и статуи и всяческие изображения живых существ, сделанные из камня и дерева» (514c-515a). Заметьте, не сами вещи, а изображения, копии или подобия. Это уже не тени на «экране сознания», но еще и не вещи, а, говоря опять же нашим языком, объективные идеи. Третий мир – мир вещей.
И применительно к таким предметам, как вещи сами по себе, умопостигаемые сущности или метафизические объекты, отмеченное тройственное деление тоже сохраняется. (1) Субъективное знание, (2) объективное знание, (3) благо само по себе (солнце или свет, который высвечивает все вещи, знания, сущности).

2) О формалии как мире объективной практики сознания.
Я так же, как и Вы, никогда не сомневался в этом тройственном делении. Больше того, я возвел его в фундаментальный принцип моего философствования, противопоставив господствующей в ту пору марксистско-ленинской двойственности: вещь (объект, материя) – образ (субъект, отражение, сознание, форма). Кстати, Вы точно подметили, что эта двух-составность формы/материи (объекта/субъекта) тянется еще из средневековой философии. Я обнаружил, что сознание – не только субъективный образ, но и само имеет специфическую материю, которая, с одной стороны, может отражаться не хуже физической, с другой – имеет объективные формы, которые отличаются от субъективных. Мне ничего не оставалось, как поименовать эту открытую объективную материю сознания термином-неологизмом «формалия». (См. в частности мой труд «Формославие», М.: 2004).
В итоге получилась картина из трех миров: (1) мир субъективного сознания, (2) мир материальных вещей, (3) мир формалии. Сравнивая с Вашей схемой «Я/Мир/Бог», я вижу и сходства, и различия. Сходства и так понятны, а на два различия укажу. Во-первых, я отношусь к Богу, как к субстанции, пронзающий все миры (и Я, и материальный мир, и формалию). Во-вторых, я разделяю «Я» на субъективное – входящее в мир-1, и объективное – входящее в мир-3, т.е. в формалию, и представленное там объективной практикой про-бытия жизни или проживания Dasain (в том числе и метафизического).

3) Об умножении сущностей.
Насколько обоснованно мое открытие формалии? Мне изнутри моего Я судить трудно. Я даже допускаю мысль, что оно может оказаться метафизической иллюзией. Одно я могу сказать твердо: бритва Оккама – не вполне пригодный критерий для оценки 30-летней практики жизнемышления (кстати, вот уже и Михаил предостерег от огульного чиканья этой бритвой – сообщ. 94).
В бритве Оккама я выделил бы два нюанса: 1) отсечение искусственного выдумывания новых сущностей, 2) отсечение новых слов (терминов), надбавляемых к уже имеющейся сущности.
Что касается первого нюанса (когда в процессе познания открыта новая, доселе неизвестная сущность), то я, наоборот (вопреки бритве Оккама), считаю кощунственным ущемлять ее поименование. Как в таком случае о ней говорить-то? (В теории имеславия, к примеру, имя вещи и есть сама вещь. И если нет уникального имени, то нет и вещи). Я открыл формалию, я дал ей имя. Что здесь такого? Когда Вы открываете «трансценденталии», «нечтойности» и т.п. сущности, то это из той же оперы. Вся наука дает нам образцы бесчисленных поименований своих открытий.
Естественно, всегда остается вопрос (особенно в гуманитарных науках): действительно ли открыта новая сущность или искусственно придумано красивое слово? Но это вопрос не только ко мне, а ко всем участникам нашего форума. С какой реальностью работает метафизик? В чем критерии открытия им новых сущностей? Существует ли механизмы, позволяющие отделить истину от метафизической иллюзии и определить, не заигрался ли метафизик в пустословие?
Что касается второго нюанса (когда сущность уже открыта и поименована, а кто-то пытается придать ей новое имя или выразить через другие слова), то для классического логического дискурса бритва Оккама – однозначно полезное правило. Однако еще существует интерпретационный дискурс. И там методологическое предписание – противоположно бритве Оккама. Взять наш пример. Есть текст Платона. Есть его переводы на английский и русский языки, уже тем самым умножающие известную Платону сущность. Есть наши интерпретации, в которых мы тоже прибегаем к словам, Платоном не употребляемым, и т.д. и т.п. Да что я Вам говорю, это Вы лучше меня знаете (см. Вашу теорию анархаперевода). Вообще, при интерпретации, как это ни парадоксально звучит для бритвы Оккама, как раз умножение интерпретирумой сущности ведет к адекватной истине.

4) О сходстве (тождестве (?)) метафизических практик.
Для примера вернусь к формалии. В отличие от онтологических форм, она имеет внутри себя свои (я бы сказал Вашими словами) «гносеологические формы». Чтобы не путать последние формы, с первыми, я дал гносеологической форме имя «формаль». Да, это очередной неологизм. Но я полагаю, что без него не обойтись. И если мы оба не желаем пустословия (а мы этого явно не желаем, занявшись таким непростым делом, как метафизическое мышление), то тогда, сравнивая наши понятия, мы должны выявлять тождественные и разнящиеся моменты именно в наших практических способах осуществления метафизического мышления, а не в словесных игрищах.
Вот Ваше определение трансценденталии: «По сути, вводимые мной целостности являются «пустыми» формами, наподобие кантовских априорных форм, которые «заполняются» своим «физическим» содержанием. А без этого содержания они, в общем-то и не существуют».
А вот как я определяю «формаль» (почти дословно с Вашим определением). По сути, вводимые мной формали (отдельные целостности формалии) являются «пустыми» формами, наподобие кантовских априорных форм, которые «заполняются» своим «формалийным» содержанием. А без этого содержания они, в общем-то и не существуют. Эти формы обладают трансцендентальным бытием, а их содержание – по/со/знавательным материальным бытием.
Таким образом гилеморфизм формалии я согласился бы называть гилеморфизмом кантовского типа, полностью подписываясь под Вашими словами: «Тем самым я отстаиваю не онтологический гилеморфизм аристотелевского типа, а гносеологический гилеморфизм кантовского типа (познание как «синтез» познавательной материи и формы)».

5) О различии метафизических практик.
На мой вопрос о трансцендентном бытии Вы привели следующие слова (полагаю ведь не просто выдумав для красивого словца, а столкнувшись с этим трансцендентным в Вашей метафизической практике): «Трансцендентное бытие для меня нонсенс, вернее кантовская «вещь в себе», о которой ничего нельзя сказать, а значит, по Витгенштейну, лучше промолчать».
Я же столкнувшись с трансцендентным бытием в моей метафизической практике говорю (тоже не выдумывая) такие слова (опять же по Вашему трафарету): «По сути, вводимое мной трансцендентное бытие является «пустым» содержанием, точнее априорным содержанием, наподобие кантовских априорных форм (если есть априорная форма, то почему бы не быть априорному содержанию), которое составляет имманентную материю этих самых априорных, трансцендентальных форм». Тоже сошлюсь на авторитеты. Гораздо больше меня, целый том сочинений, посвятил трансцендентному С.Н.Булгаков – «Свет невечерний» (кстати, попутно обозначу его триаду миров: Человек/Мир/Ничто; в Мир, кроме прочего, входит София, а Ничто практически тождественно Богу, и я бы не сказал, что метафизические категории Софии и Ничто у него словесный антураж).
Возвращаясь к очень сложной проблеме истинности метафизического дискурса, спрошу: чем Ваши (вместе с Витгенштейном) слова о трансцендентном лучше/хуже, точнее/неточнее, истиннее/иллюзорнее моих (вместе с С.Н.Булгаковым) слов об этом же трансцендентном? В чем критерии этих нюансировок? Что отсечь бритвой Оккама: ваше знание трансцендентного как абсолютно незнаемого или мое знание трансцендентного как априорного содержания? Или, может быть, в данном случае плюнуть на бритву Оккама и признать их как две равноправных, параллельных метафизических практики.
Но тогда, хочется верить (!), должна же быть в неэвклидовой «мета-геометрии» метафизики где-то точка их пересечения. И моей с Вашей, и Витгенштейна с Булгаковым, и Гегеля с Соловьевым, и вообще всех метафизиков, включая достославного Платона. Над чем, по моему разумению, мы и должны сообща работать во благо науки метафизики…

Можно несколько перефразировать Маяковского и сказать о Ненависти: “Товарищи потомки, роясь в нашем поэтическом окаменевшем дерьме, вы порежете Души наткнувшись на сталь моего стиха…и вспомните обо мне… или о Ненависти…”

Ненависть, с классической философской точки зрения, формирует сущность человека, так как она имплицитна отрицанию. Отрицание как средство познания окружающего мира человеком появляется в тот момент, когда некому явлению невозможно присвоить маркер, атрибут и его легше и плодотворней обозначить и закрепить, зафиксировать в познании через то, что я еще не знаю, через отрицание всех известных атрибутов, через “НИЧТО”.
И, если Ненависть рассматривать в субъект-объектной парадигме знания человека о человеке, то Ненависть можно вытащить изо всех философских классических систем и Практик (как пример далекого начала Практики Ненависти,.. Ненависть афинян к Сократу, выдумывающему “излишних” богов, разрешившаяся судом над ним и его смертью) , и, только уже в явном виде, “Ненависть” выявляется Гегелем, как завершителем классики, в качестве энергичного движителя логики разрешения противоположностей в противоречии.
Ну, а в “модерне” Маркса, “Ненависть” уже в виде классовой Ненависти, в качестве Практики является мотором Истории.

Когда Ленин говорил нам, что нужно учиться, учиться и учиться Коммунизму, он, я думаю, не исключал из Практики обучения и Практику обучения Ненависти.
—————————————————————————————————————
Вот вам сегодняшний пример актуальности Практики Ненависти из открытого разговора Навального на открытой встрече с ним .
“— Как думаете, почему вы за неделю собираете миллионы на борьбу с коррупцией, а Чулпан Хаматова на операцию ребенку — гораздо меньше? — спрашивает женский голос.

Навальный делает паузу и отвечает доверительно:

— Ненависть. Ужасно звучит, но ключевой мотив моей деятельности — ненависть. Я ненавижу этих людей, как и те, кто присылает деньги. Они чувствуют, что достало уже, невозможно. И перечисляют мне, чтобы я сделал жуликам плохое. Ребенка не могут вылечить, потому что власти закупают томограф в три раза дороже. И они понимают: чтобы вылечить этого ребенка и всех других детей, нужно не Чулпан Хаматовой деньги отправлять, а мне…”
Русский репортер. N9(187) 10-17 марта 2011. стр.47-48.
——————————————————————————————————-
А вот пример Практики Ненависти Ильи Эренбурга в Войне с фашистами с моим кратким предисловием.

“Небольшой тяжелый материал о конкретных Автоматизмах Сознания.
О главном уроке Войны!
Об Иллюзиях!
О Ненависти, которой нужно Учиться!
О Выборе, который нужно учиться Выбирать!

Нам всем будет полезен материал Эренбурга в разговоре “За нашу жизнь”.

Илья Эренбург об “Убей немца!”

По воспоминаниям самого Ильи Эренбурга, он ставил цель развеять существовавшие у значительной части советских солдат иллюзии о том, что, если «рассказать немецким рабочим и крестьянам правду, то они побросают оружие», что «миллионы [немецких] солдат идут в наступление только потому, что им грозит расстрел»
И. Эренбург. «Люди, годы, жизнь» книга V, глава 3.

«Разговаривая с бойцами в первые месяцы войны, я то испытывал гордость, то доходил до отчаяния.

Конечно, мы были вправе гордиться тем, что советские учителя воспитывали детей и подростков в духе братства.
Но мы сдавали за городом город, а я не раз слышал от красноармейцев, что солдат противника пригнали к нам капиталисты и помещики, что, кроме Германии Гитлера, существует другая Германия, что если рассказать немецким рабочим и крестьянам правду, то они побросают оружие.
Многие в это искренне верили, другие охотно к этому прислушивались немцы стремительно продвигались вперед, а человеку всегда хочется на что-то надеяться.

Люди, защищавшие Смоленск или Брянск, повторяли то, что слышали сначала в школе, потом на собраниях, что читали в газетах: рабочий класс Германии силен, это передовая индустриальная страна, правда, фашисты, поддерживаемые магнатами Рура и социал-предателями, захватили власть, но немецкий народ против них, он продолжает бороться.
«Конечно,— говорили красноармейцы,— офицеры — фашисты, наверное, и среди солдат попадаются люди, сбитые с толку, но миллионы солдат идут в наступление только потому, что им грозит расстрел».